история — Johan's blog

Нечеловеческая личность: бонобо Канзи, Гудолл, Дайан Фосси и этика будущего

Sat, 05 Apr 2025 13:05:24 +0000

#kb #шимпанзе #биология #зоология #мозг #история #психология #зоопсихология #экология #языкознание

#OCR from https://mastodon.ml/@xenomorph/114285278434927563

История дружбы, науки и, даже борьбы с мракобесием черного рынка браконьерства в честь 91-го дня рождения великой Джейн Гудолл — между мирами. Всё о тех, кто строил мосты между стереотипами биологических границ даже ценой собственной жизни. День, когда мы празднуем жизнь, вспоминаем смерть и осмысляем человечность за пределам принятых рамок понятий о личности.

В статье рассматривается концепция «нечеловеческой личности», вдохновленная жизнью и вкладом Джейн Гудолл, бонобо Канзи и Дайан Фосси. В ней восхваляется новаторская работа Гудолл по признанию шимпанзе как личностей с именами, характерами и эмоциями, что бросило вызов представлениям научного сообщества в 1960-х годах. В повествовании подчеркивается интеллект, эмпатия и способность Канзи общаться с помощью лексиграмм, демонстрируя его глубокую связь с окружающими его людьми. Его действия показали, что эмпатия выходит за рамки видов, что побуждает к переоценке того, что значит быть человеком. В статье также чествуется Дайан Фосси, посвятившая свою жизнь изучению и защите горилл и в конечном итоге поплатившаяся жизнью из-за своей борьбы с браконьерством. В тексте подчеркивается продолжающаяся борьба за признание нечеловеческих личностей и этические последствия, которые это имеет для общества. Предполагается, что признание индивидуальности животных может привести к большему пониманию и состраданию между людьми. Автор призывает к размышлению о том, как эти концепции могут изменить границы в будущем. В конечном счете, празднование 91-летия Гудолл служит напоминанием о важности этого этического дискурса.

(Summary #generated by #kagi)

В начале XXI века человечество столкнулось с понятием, которое на первый взгляд может показаться просто красивым, слегка поэтичным слогом — но за ним стоит настоящая революция и сдвиг целого пласта в восприятии мира. Речь о новом понятии нечеловеческой личности, о том, кто получил право на личность не став человеком, и о тех, кто приближал этот момент.

Это не метафора и не риторическая фигура литературной речи. Это концепт, открывающий двери в этическое будущее, где животные не просто «объекты исследования» или «ресурсы», а индивидуальности, способные к выбору, обладающие сознанием, самосознанием, чувствами, эмоциями, эмпатией, намерениями — и, возможно, даже моральными качествами которые заставят краснеть человека.

Признание за другими видами права на личность не просто трогает душу или вызывает сочувствие. Оно имеет потенциал менять законы прежних отношений и отношения, задавать новые рамки научной этике и философии сознания, ставить перед правом и обществом неудобные, но неизбежные вопросы которые долго стояли перед закрытой дверью ожидая внимания к себе. Если суслик — это личность, то чем он отличается от человека? Неужели только формой ушей, отсутствием кредитной истории или количеством научных публикаций? Что мы знаем о нём? И как оказалось, совсем не много.

Возможно, однажды эти вопросы станут основополагающими. Особенно в свете надвигающегося расщепления самого человечества — с появлением постлюдей, биомодифицированных кланов и носителей принципиально иных когнитивных схем, благодаря, например, новым биологическим имплантам, устройствам которые дадут новые возможности коммуникации ранее их не имевшим, инвалидам. Тогда различие между «нами» и «не нами» приобретёт ещё более острый, болезненный, а возможно — и опасный характер. И то, как мы сегодня подходим к этому рубежу, как настраиваем этико-правовые системы, может оказаться определяющим для будущего не просто всех, для будущего всего!

Сегодня я вспомнил об этом всём, прочитав прощальные слова команды Ape Cognition and Conservation Initiative — тех, кто годами жил и работал рядом с Канзи. Бонобо, чьи интеллектуальные способности вошли в современные учебники, а чья личность, несмотря на очевидность, далеко не всеми была признана.

Канзи говорил на языке лексиграмм, умел шутить, играл в догонялки, принимал гостей, выражал нежность, делал выбор. Но главное — он был собой, он был одним из множества других, не изученных и не исследованных, до сих пор не понятых, которым, возможно, тоже есть что сказать, чем удивить. А может и поразить!

Прощание с ним — это не просто слова сотрудников. Это воспоминания о друге, о личности, о существе, которое раз за разом напоминало людям, что эмпатия не знает границ и открывает двери в новые миры. Что и произошло.

Джордан вспоминала, как Канзи проявлял доброту — например, аккуратно положив кожуру банана в рот своему другу Теко просто ради того, чтобы поделиться. Или как он часами мог балансировать на тыкве — играя, наблюдая, радуясь. Да, Канзи вошёл в историю как умнейший бонобо, но Джордан надеется, что его запомнят именно за доброту.

Линдси, одна из сотрудников, делилась своей историей, как однажды установила гамак в теплице. Остальные бонобо не обратили внимания, а Канзи первым устроился в нём, стал неспешно есть морковку, а затем — глядя на неё — выбрал лексиграммы сказав: «хорошо» и «гамак». Это был лучший комплимент в её жизни. Это была коммуникация!

Гайла, ещё одна сотрудница, вспоминала, как однажды привела родителей. Канзи увидел на столе вишню, арахис и бутылку воды, подошёл к клавиатуре и многократно повторил: «вишня-арахис-вода», ожидая, когда его угостят. Он не только понимал символы — он знал, как быть другом. Особенно она любила, как он говорил ей «привет» по утрам. Особенно если она не забыла принести ему на завтрак яйцо. Сара называла Канзи самым умным в группе и настоящим светом мысли. Его игры, жесты, умение устанавливать контакт с людьми — всё это было не просто интересным поведением или игрой. Это было личное, живое, настоящие отношения. Он был не просто бонобо. Он был другом для всей команды.

Все эти примеры восхищённых членов коллектива можно приводить без конца, их хватит на целую книгу — сборник из цитат. Вероятно, это случится в самом ближайшем будущем.

Джун вспоминала первую встречу: Канзи выплюнул в неё полный рот воды и рассмеялся. Он знал, что делает. Он знал, что у Джун всегда бывают «сюрпризы». Как-то раз он сам составил из лексиграмм цепочку во друг-другавремя одной из бесед: «ты», «сюрприз», «изюм» — из йогуртовых смесей, разумеется, которыми его часто баловали. Они часто играли в догонялки, через стекло, с её собаками, которых она приводила с собой. Канзи знал, как играть. И знал, как любить. Говорит она.

Сара писала, что он был мостом между мирами. Люди приходили настороженными, не зная, чего ждать. А уходили другими. Потому что Канзи менял их. Он показывал, что эмпатия — это не привилегия человека. Он напоминал, как важно по-настоящему слушать. Он заставлял переосмыслить, что значит быть человеком. Из очередного воспоминания.

Мэйси рассказывала, как он организовал забег между её отцом и братом, а затем вызвал победителя на реванш — и выиграл. Он был умным, весёлым, живым. Канзи был личностью с большой буквы, и это понимали все. Он действительно был не просто «похож на человека». Он был настоящей, полной жизни, раблезианской личностью — с юмором, страстями, привычками, воспоминаниями, изяществом и достоинством.

Но признание его личности не возникло из ниоткуда. Оно стало возможным благодаря мужеству одной женщины. Джейн Гудолл. В 1960-х она впервые заявила: шимпанзе, с которыми она работает, — это личности. У них есть имена. У них есть характеры. У них есть истории и индивидуальность. Научное сообщество — тогда в основном мужское и закрытое — восприняло это как ересь. Гудолл тогда едва не изгнали из науки. Но она выстояла. И победила. До прихода в науку женщин, это было жестокое сообщество конкурирующих мужчин. Канзи на их фоне был настоящим гуманистом.

Сегодня ей 91 год. Она жива. Она по-прежнему пишет, выступает, вдохновляет. Это чудо — и это чудо нам нужно беречь. Потому что концепт нечеловеческой личности — это не только Канзи и не только шимпанзе. Это вопрос о том, где будут новые границы, и когда границы исчезнут... Кто будет считаться «нами» в будущем. И кто — уже сегодня. Они заставят понять свои ошибки в отношениях между собой в том числе и людей, что, возможно, сможет изменить мир. С днём рождения, Джейн.

Размышляя о судьбе Канзи, о великой работе Джейн Гудолл и о будущем, которое мы только начинаем осмыслять, нельзя не вспомнить и другую фигуру — Дайан Фосси. Она посвятила свою жизнь гориллам, жила среди них, изучала, защищала, называла по именам. И в конечном итоге заплатила за это дорогую цену.

В 1985 году Дайан Фосси была убита в своей хижине в Руанде. Всё указывало на месть браконьеров, чьим планам она очень мешала привлекая к внимание всего мира к гориллам и проблемам браконьерства в Африке. Её смерть стала символом той границы, за которую наука, сострадание и подлинная человечность выходят слишком далеко — туда, где начинаются интересы черного рынка мракобесов, насилия и страха перед равенством и правами ближайших к человеку родственников из мира животных.

Это напоминание: борьба за признание нечеловеческой личности — не абстракция. Это борьба, в которой гибнут люди. Но и благодаря этим людям — вроде Дайан, Джейн и тем, кто знал Канзи — мы приближаемся к дню, когда «личность» перестанет быть словом, ограниченным видом. И, может тогда, и люди станут лучше понимать друг друга и прекратят войны.

Конец.

Эпиляция в эпоху Возрождения: исторические практики и художественная идеализация

Wed, 19 Feb 2025 12:55:40 +0000

#косметология #красота #здоровье #история #искусство #generated by #perplexity #DeepResearch

Эпоха Возрождения, ознаменовавшаяся расцветом искусства и науки, принесла новые эстетические идеалы, которые нашли отражение не только в архитектуре и литературе, но и в представлениях о женской красоте. Центральным вопросом исследования стало соотношение реальных гигиенических практик и их художественного воплощения в контексте удаления волос на ногах. Анализ исторических источников и художественных произведений позволяет выявить сложное взаимодействие между социальными нормами, технологическими возможностями и культурной репрезентацией.

Эстетические идеалы Возрождения и телесные каноны

Трансформация представлений о женской красоте

В период Ренессанса произошёл радикальный пересмотр средневековых представлений о теле. Если ранее церковь проповедовала аскетизм и отрицание физической привлекательности как проявления греховности, то гуманисты возродили античный культ гармоничного тела. Художники типа Боттичелли и Тициана создавали образы, где гладкая кожа символизировала не только красоту, но и нравственную чистоту[1][3].

Медицинские трактаты того времени, такие как работы Джованни Маринелло, прямо связывали состояние кожи с социальным статусом. Бледность покровов, достигнутая с помощью свинцовых белил и травяных отваров, свидетельствовала о благородном происхождении, тогда как загар ассоциировался с физическим трудом[1]. Эта иерархия визуальных маркеров объясняет, почему на портретах знатных дам кожа всегда выглядела фарфорово-гладкой, лишённой каких-либо природных особенностей.

Технологии ухода за телом

Архивные источники свидетельствуют о существовании сложных косметических процедур. Венецианские красавицы использовали смеси из негашёной извести и мышьяка для удаления волос, несмотря на очевидную опасность таких составов[3]. Придворные дамы Флоренции предпочитали восковые эпиляторы, технология которых восходила к древнеегипетским рецептам Клеопатры[4].

Интерес представляет практика «соланских шляп» — специальных головных уборов с отверстиями, через которые локоны осветлялись под прямыми солнечными лучами. Этот метод, описанный Джилл Берк в анализе венецианских красавиц, демонстрирует изобретательность в достижении эстетических идеалов[1]. Однако подобные процедуры требовали значительных временных затрат и были доступны лишь обеспеченным слоям населения.

Художественная репрезентация vs бытовые практики

Символика гладкой кожи в живописи

Анализ живописных полотен XV-XVI веков обнаруживает сознательную стилизацию телесных образов. Художники элиминировали не только волосяной покров, но и природные особенности кожи — родинки, шрамы, сосудистую сетку. В «Рождении Венеры» Боттичелли совершенная гладкость тела богини контрастирует с реалистичной проработкой волос, что подчёркивает божественную природу персонажа[3].

Эта стилистическая традиция уходила корнями в античные каноны, где отсутствие телесной растительности маркировало юность и невинность. Даже изображая зрелых женщин, живописцы Возрождения сохраняли эту условность, создавая вневременной идеал. Религиозная живопись усилила этот тренд: на полотнах с библейскими сюжетами гладкая кожа становилась символом духовной чистоты.

Реальные гигиенические практики

Несмотря на художественную идеализацию, исторические документы фиксируют разнообразные методы удаления волос. В трактате Катерины Сфорца описывается рецепт пасты из смолы хвойных деревьев и пчелиного воска, которая наносилась на кожу и затем резко срывалась вместе с волосками[1]. Венецианские куртизанки, как свидетельствует Жан Франсуа Дрё дю Радье, практиковали регулярное выщипывание с помощью серебряных пинцетов[3].

Археологические находки в Тоскане подтверждают использование примитивных «бритв» из заточенных раковин моллюсков, которые могли оставлять на коже микротравмы. Это объясняет популярность отваров крапивы и подорожника как антисептических средств после эпиляции[4]. Однако массовое распространение этих практик ограничивалось отсутствием безопасных технологий и высоким риском инфекций.

Социально-культурные аспекты телесного ухода

Гендерные различия в гигиенических нормах

Эпоха Возрождения закрепила чёткое разделение гигиенических практик по гендерному признаку. Если мужская эпиляция ограничивалась зоной лица и шеи, то женский уход за телом превращался в сложный ритуал. Трактат «О сохранении красоты» (1582) предписывал дамам еженедельные процедуры с использованием медово-восковых смесей для зоны бикини и подмышек[4].

Интересно, что удаление волос на ногах не считалось обязательным для простолюдинок. Фрески Пьеро делла Франческа изображают крестьянок с естественной растительностью, тогда как портреты аристократок демонстрируют абсолютную гладкость кожи. Это свидетельствует о классовом характере эстетических норм, где телесный уход становился маркером социального статуса.

Медицинские аспекты и риски

Средневековые медицинские воззрения продолжали влиять на косметологические практики. Распространённое убеждение о «вредных испарениях», выходящих через волосяные фолликулы, заставляло женщин особенно тщательно удалять растительность в подмышечных впадинах и паховой области[1]. Философы-натуралисты вроде Джамбаттиста делла Порта связывали избыточное оволосение с «мужскими соками» в организме, рекомендуя частые эпиляции для восстановления женской природы.

Однако отсутствие понимания антисептики делало процедуры опасными. Случаи химических ожогов от известковых смесей и сепсиса после использования нестерильных инструментов были частым явлением. Это частично объясняет, почему даже в высших кругах многие предпочитали скрывать волосы под многослойными одеждами, а не рисковать здоровьем ради эстетики.

Технологическая эволюция методов эпиляции

Наследие античных методов

Ренессансные косметологи активно адаптировали античные методики. Венецианские мастера усовершенствовали древнегреческий «шугаринг», заменяя ядовитый сок брионии на смесь мёда и лимонного сока[4]. Римская техника выщипывания нитями трансформировалась в использование конского волоса для создания более точных захватов.

Особый интерес представляет возрождение египетской восковой депиляции. Составы на основе пчелиного воска, смолы мастикового дерева и эфирных масел позволяли обрабатывать большие поверхности тела. Однако высокая стоимость компонентов делала эту процедуру привилегией двора Медичи и других правящих династий.

Инновации эпохи Ренессанса

Характерной чертой периода стало появление специализированных инструментов. В музее Флоренции сохранился набор для эпиляции 1523 года, включающий серебряные пинцеты с коралловыми ручками, скребки из вулканического стекла и флаконы для депиляторных смесей. Технический прогресс проявился в изобретении «термических пластин» — медных пластин, которые нагревали и прикладывали к коже для коагуляции волосяных луковиц[3].

Аптекарские книги того времени содержат сотни рецептов депиляторных паст. Наиболее популярной была смесь из гашёной извести, мышьяка и розовой воды, которую наносили на 10-15 минут перед соскабливанием волос. Несмотря на токсичность, этот метод считался эффективным для обработки больших поверхностей типа ног или спины[4].

Иконография гладкости: анализ художественных произведений

Семиотика тела в религиозной живописи

В алтарных образах и фресках раннего Возрождения отсутствие телесной растительности приобретало сакральный смысл. В «Мадонне с младенцем» Фра Филиппо Липпи гладкая кожа Девы Марии контрастирует с реалистичной проработкой одежд, подчёркивая её непорочность. Интересно, что даже изображения младенца Христа лишены каких-либо намёков на волосяной покров, что противоречит реальной физиологии новорождённых.

Эта традиция восходила к византийским иконам, где телесная «незапятнанность» символизировала духовную чистоту. Однако ренессансные мастера довели эту условность до натуралистического совершенства, создавая иллюзию идеальной кожи через технику сфумато и тонкие градации цвета.

Светские портреты и эстетизация тела

В светской живописи, особенно в венецианской школе, гладкость кожи стала маркером социального статуса. Портрет догарессы Венеции кисти Тициана демонстрирует тщательную проработку поверхности ног, где каждый блик подчёркивает отсутствие волосяного покрова. При этом анализ инфракрасных снимков обнаруживает первоначальные наброски с натуралистичными деталями, которые художник сознательно заретушировал в финальной версии[3].

Парадоксально, но именно в эпоху Возрождения, провозгласившую культ натуры, сложилась традиция сознательной идеализации телесного образа. Это противоречие разрешалось через философское осмысление красоты как отражения божественного замысла, где художник выступал не копиистом, а интерпретатором высшей реальности.

Социальные последствия эстетических норм

Формирование beauty-индустрии

Строгие каноны красоты стимулировали развитие целой инфраструктуры услуг. В крупных городах Италии появились «казини делла беллецца» — прообразы современных спа-салонов, где проводились процедуры эпиляции, обёртывания и осветления кожи. Ремесленники специализировались на изготовлении инструментов: в архивах Сиены сохранились заказы на позолоченные пинцеты с инкрустацией перламутром[4].

Аптекари соревновались в создании новых формул депиляторных смесей. Некоторые рецепты, как «Acqua della Regina» из Флоренции, содержали до 30 компонентов, включая экзотические пряности и драгоценные масла. Эти составы становились предметом роскоши и часто фигурировали в приданом невест.

Психологические аспекты

Жёсткие требования к внешности порождали комплексы и неврозы. Письма Изабеллы д'Эсте свидетельствуют о её страданиях из-за «излишней волосатости» ног, которую она пыталась скрыть многослойными юбками. Леонардо да Винчи в своих заметках упоминает случаи дерматитов и ожогов у моделей, вызванных неудачными попытками эпиляции[3].

Инквизиционные процессы над «ведьмами» часто использовали наличие телесной растительности как доказательство связи с дьяволом. Это заставляло женщин особенно тщательно следить за удалением волос, даже ценой здоровья.

Сравнительный анализ с современными практиками

Технологическая преемственность

Многие современные методы эпиляции имеют корни в ренессансных технологиях. Лазерная эпиляция, описанная в источниках[2][5], принципиально повторяет идею коагуляции волосяного фолликула термическим воздействием, хотя и реализованную на принципиально новом техническом уровне. Современные восковые составы продолжают традицию смоляных смесей Клеопатры, усовершенствованных химическими стабилизаторами[4].

Интересно, что средневековая практика предварительного бритья перед эпиляцией сохранилась в современных протоколах лазерной эпиляции. Как отмечают специалисты[2], удаление видимой части волоса необходимо для эффективного воздействия на фолликул, что эмпирически установили ещё венецианские косметологи.

Изменение эстетических парадигм

Если в эпоху Возрождения абсолютная гладкость кожи считалась обязательной, современные стандарты допускают большую вариативность. Однако социологические исследования показывают, что давление beauty-стандартов по-прежнему связывает женственность с отсутствием видимой растительности на теле. Это демонстрирует удивительную устойчивость культурных стереотипов, зародившихся пять веков назад.

Заключение

Проведённое исследование позволяет сделать вывод, что женщины эпохи Возрождения действительно практиковали эпиляцию ног, используя комплекс методов от механического выщипывания до химических составов. Художественные изображения гладкой кожи отражали не столько повседневную реальность, сколько культурные идеалы, сформированные под влиянием античного наследия и социальных норм.

Диссонанс между живописными канонами и бытовыми практиками объясняется несколькими факторами: ограниченной доступностью безопасных методов для широких слоёв населения, классовым характером beauty-стандартов и сознательной идеализацией в искусстве. Современные технологии эпиляции, сохраняя преемственность базовых принципов, позволили минимизировать риски и сделать процедуры массово доступными, хотя культурное давление эстетических норм продолжает влиять на восприятие женского тела.

История Blab-Off — первого пульта для телевизора¹

Sun, 15 Sep 2024 23:44:19 +0000

Лора Альперн Оригинал статьи в PDF

#история #техника #реклама #перевод

Осенью 1952 года мой отец создал Blab-Off — устройство, отключающее звук на телевизоре. В те времена телевизионная реклама была назойливой и агрессивной, а главное — намного громче самих телепередач. Сегодня, как бы мы ни жаловались, рекламные ролики зачастую не уступают по качеству программам, которые они прерывают.

История началась однажды поздним вечером, когда мои родители сидели на диване перед телевизором. Внезапно раздался раздражающий звук рекламы. Отцу не хотелось вставать, чтобы выключить её.

«Должен же быть способ заглушить эту болтовню, не подбегая к телевизору», — посетовала мама. «Это же разбудит детей».

«Легко», — ответил отец. «Я придумаю решение за десять минут, это же так просто».

Он подошёл к телевизору, опустился на колени за ним и осмотрел динамик. «Ничего сложного», — заключил он. «От трансформатора² к клеммам динамика идут два маленьких провода. Всё, что нужно, — разрезать один из них ножницами и удлинить шнуром от лампы. А на другом конце шнура — выключатель. Элементарно».

«Спорим, ты не сделаешь это за десять минут?» — подзадорила мама.

Он справился. Пока мама засекала время, отец сбегал в подвал и вернулся с двадцатью футами лампового шнура, ножницами, выключателем Гилберта³, изолентой и фонариком. Он снова сел на пол у телевизора, собрал всё воедино, и устройство заработало.

На следующий вечер мы с братом по очереди включали и выключали звук, сидя на диване. Качество звука и изображения не портилось, сколько бы раз мы ни переключали.

«Перед вами первый в мире Blab-Off», — объявил отец, окрестив свой новый гаджет, вдохновившись маминым замечанием о выключении болтовни.

В течение следующих недель отец занимался усовершенствованием своего изобретения. Он купил в магазине радиотоваров две маленькие клипсы, припаял их к оголённым проводам на одном конце лампового шнура, прикрепил зажимы к концам обрезанного провода динамика, а шнур закрепил изолированной скобой.

Когда он пригласил соседей на демонстрацию, те были в восторге. «Вы могли бы заработать миллион долларов, если бы рекламировали этот удивительный гаджет!» — воскликнул один из них. «Его купит каждый владелец телевизора».

Перспектива заработать миллион долларов воодушевила отца. Он арендовал помещение в офисном здании в центре города с престижным почтовым адресом и открыл небольшую фабрику с двумя сотрудниками для производства Blab-Off. Процесс был прост: к двадцатифутовому стандартному ламповому шнуру прикреплялся выключатель, а к двум проводам на другом конце припаивались маленькие зажимы. Всё это упаковывалось вместе с инструкцией и изолированной скобой в почтовую коробку с наклейкой «Blab-Off: переключатель звука телевизора с дистанционным управлением».

Вскоре отец понял, что запатентовать такое простое устройство невозможно, поэтому он зарегистрировал Blab-Off как торговую марку. Следующей проблемой стал страх потерять работу — его имя, Говард Манишевиц, было слишком узнаваемым⁴. Он взял псевдоним Боб Грант и держал свою настоящую личность в секрете.

Для продвижения своего революционного изобретения отец обратился в смелое рекламное агентство Leonard M. Sive & Associates. Они подготовили несколько телевизионных роликов, но семь телеканалов отказались их транслировать. Затем были созданы объявления для крупных газет, но пятнадцать изданий отвергли рекламу. Только одно объявление было принято — Леонард Сайв отправил его в New York Mirror, надеясь, что известный ведущий новостей Уолтер Уинчелл, писавший для Mirror, обратит на него внимание. Так и случилось.

22 марта 1953 года Уолтер Уинчелл объявил в своём национальном телешоу:

«Скоро будет представлен самый ужасающий гаджет в телевидении для владельцев телевизоров, который продаётся по цене 2,98 доллара. Одним движением пальца из своего кресла в гостиной вы сможете отключить все рекламные ролики и комментаторов, которые вас раздражают. Устройство называется Blab-Off, вероятно, в честь болтливых комментаторов».

Вскоре последовал звонок из «Ридерз Дайджест» с предложением прислать одного из лучших журналистов для интервью. Отец с радостью согласился. К. Лестер Уокер, журналист «Ридерз Дайджест», приехал из Нью-Йорка в наш дом в Цинциннати. Интервью длилось два дня. Отец показал ему свою записную книжку, полную писем от довольных покупателей.

«Ридерз Дайджест» не ограничился интервью. Они подготовили анкету и наняли независимую организацию для опроса сотен случайно выбранных владельцев Blab-Off. Результаты показали, что «88 процентов купивших гаджет установили его, а 98 процентов из них регулярно им пользуются».

По совету «Ридерз Дайджест» отец решил создать запас Blab-Off, упакованных и готовых к продаже в универмагах и аптеках по всей стране. Для этого он занял пятьдесят тысяч долларов, расширил производство, разработал картонную упаковку и транспортный контейнер, а также создал рекламные материалы — вывески, листовки, открытки, канцелярские принадлежности и чеки.

В ноябрьском номере «Ридерз Дайджест» за 1953 год появилась восторженная двухстраничная статья К. Лестера Уокера под названием «Как остановить нежелательную телевизионную рекламу».

Почта приходила в офис отца целыми мешками. Принимая по несколько тысяч заказов в день, он вернул заём в пятьдесят тысяч долларов за несколько недель. Заказы продолжали поступать. Однако в магазинах устройство почему-то не продавалось. Отец консультировался с экспертами по упаковке, маркетологами и специалистами по продажам, но никто не мог объяснить причину.

Вскоре стало слишком поздно — появились подражатели. Отец понял, что миллион ему не заработать. Он вернулся к основной работе и продал Blab-Off трём друзьям. Они продолжали продавать его по почте, получая скромную прибыль, достаточную, чтобы не считать себя обманутыми.

Через пару лет ситуация изменилась. Компания Zenith TV предложила за семьдесят долларов пульт дистанционного управления, который не только включал и выключал звук, но и переключал каналы. Внезапно для Zenith стало политкорректно рекламировать на всю страну возможность «убрать звук из надоедливой телевизионной рекламы». Правда, всё ещё приходилось мириться с проводами. Прошло ещё несколько лет, прежде чем на рынке появились беспроводные устройства, но они стоили значительно дороже 2,98 доллара.

Blab-Off и его преемники оказали огромное влияние на рекламную индустрию. Начиная с 1954 года, телевизионные рекламные ролики резко изменились. Они перестали быть такими громкими и стали намного умнее. Рекламщикам пришлось делать их качественными, информативными и развлекательными, иначе зрители просто отключали бы звук.

Если обратиться к общедоступным источникам, таким как Wikipedia или сайт Zenith, можно прочитать, что дистанционные устройства были впервые разработаны компанией Zenith в 1950 году. Возможно, они пришли к этой идее примерно в то же время, что и мой отец. Если так, то они определённо держали её в секрете. И, вероятно, не выпустили бы её на рынок ещё долгие годы, если бы мой отец не создал Blab-Off.

Мой отец так и не вошёл в историю и не стал богатым. Всё, что осталось, — это статья из «Ридерз Дайджест» и пара старых Blab-Off, которые я сохранила как память о его изобретении.

¹ Да, в предпоследнем абзаце утверждается, что «изобретения» были сделаны одновременно и независимо. Скорее всего, истина где-то между, т.к. у Zenith был полноценный пульт с переключением каналов, но только для конкретной модели телевизора. ² Да, в ламповых усилителях динамик подключается через понижающий трансформатор.
³ Наверно, вот такой:

⁴ Имя Говард Манишевиц, вероятно, было узнаваемым из-за созвучия с известной маркой кошерных продуктов Manischewitz, #НоЭтоНеТочно. В оригинале было:

His name, Howard Manischewitz, of “Man-oh-Manischewitz” fame, was not one that would go unnoticed.

Urban Dictionary говорит, что это аналог междометия Man-o-Man, что, в свою очередь, означает «Божечки!».